Мать чересчур часто начинала тревожиться и говорить о несчастьях. Туманно намекать на женское одиночество, горькую женскую долю и другие подобные грустные явления. Мол, это обязательно грозит Ане, если она немедленно не одумается и не возьмется двумя руками за свою бестолковую голову, не желающую рассуждать, как надо.

Аня ничего не пожелала сделать.

Семья уже рассыпалась, Воробьевы просто еще пока были не разведены.

В первый же день в клинике, гордо шлепая по коридору тапочками, Аня наткнулась на Толю Халфина, с которым училась в институте.

— Толька! — обрадовалась Анюта. — Ты здесь работаешь? Вот здорово! Мне повезло!

Она просто вцепилась в него и не отлипала, пока Анатолий не согласился прочесть ее медкарту и вообще помочь сохранить ребенка.

— У тебя там шикарный прибор, я слышала! — захлебывалась от воодушевления Анька. — Говорят, прямо необыкновенный! Он меня и спасет. То есть моего мальчика. И УЗИ мне сделай, пожалуйста!

— Так ведь недавно делали, — просматривая ее карту, заметил Анатолий.

— Ну и что? — вытаращила глаза Анюта. — А ты сделай еще раз! Я тебе доверяю, а им — нет.

Кому — им, Аня не уточнила.

* * *

Первое время Аня лежала в палате, почти ни с кем не разговаривая… Неотрывно смотрела в окно. Днем там было мало интересного — ветер, дождь, мокрые серые ветки облезших деревьев… Но вечерами, под лунной вывеской, в доме напротив загорались окна, и реклама тонким острым лучиком упрямо тянулась к Аниным глазам и проникала в них настойчивым холодным сиянием. Светившиеся прямоугольники манили добром и теплом домашнего уюта, казавшегося далеким и несбыточным. Аню тянуло туда, к чужим огням, где мерещилась совсем другая жизнь, не похожая на ее собственную, вконец неудавшуюся.

Почему людям так часто кажется, что именно там, за чужими окнами и подозрительно мирными шторами, освещенными изнутри непременно симпатичными, не такими, как у тебя, люстрами или абажурами, обязательно живет счастье?

Неужели ее третий ребенок тоже погибнет?! За что ей такое?! Ну за что?!