Евгения Александровна попыталась перевести разговор на другие рельсы.

— Трудноватая ты у меня девочка… Аннушка ты, как всегда, торопишься. И тебе совершенно некогда остановиться и подумать. А любовь, как это ни странно, — одна из самых трудных школ. И там нужно обучаться всю жизнь. Нельзя не любить всех и всех любить, хотя некоторые будто бы любят весь мир, потому что добры. На самом деле они никого не любят и даже не добры, а просто не злы…

— Мама, ты говоришь абсолютно не о том, — раздраженно прервала ее Анюта. — Меня не интересует всеобщая любовь! Со своей бы разобраться…

Мать явно ничего не понимала. Объясняться не хотелось. И Аня умчалась на улицу проветриться, чтобы не усугублять и без того осложнившуюся ситуацию.

* * *

Узнав обо всем, Юрий болезненно скривился. У него некрасиво исказилось лицо. Ане это страшно понравилось. Она откровенно наслаждалась. Как это прекрасно — знать, что человек полностью от тебя зависит! Что тебе достаточно лишь слегка дернуть за веревочку — и он покорно исполнит все желания, которые забредут в твою взбалмошную, ветреную, обманчиво светлую, как считали в школе, головку. А голова у Аньки была ясная, лишь когда хозяйка ее не теряла от любви или еще от каких чувств.

У Юрия стали страдальческие глаза внезапно заболевшего человека, хорошо знающего о страшном Приговоре.

Рядом с Аней Юрий жил в убеждении, что он один на свете так любит и любим. Он почему-то был уверен в Анюте. Доверял ей и думал, что любовь к нему — ее основное достоинство. Люди верят в то, во что хотят верить.

И верил Юрка жене не потому, что высоко ценил ее моральные качества. Нет, он неплохо представлял себе эту мятущуюся, суетливую, тщеславную душонку. Но что в ней всегда было — так это доброта. С женщинами Юрка вечно натыкался на острые углы, потому что им в жизни требуется совсем не то, что мужчинам, они словно другая раса. Либо все отдают тебе, как растение, либо больно царапают, как острые ножницы. Потихоньку Юрка выучился ценить эту редкость — женскую доброту.